ВСТРЕЧА

Старый Тим Рэйли содержит конюшню для почтовых лошадей на дороге между Сиенной и рекой Киа.
Небо было тускло-матовое, а трава, покрытая инеем, сверкала в лучах восходившего солнца, когда я оставила ветхое деревянное здание гостиницы на высоком берегу Сиенны и в почтовой карете южного берегового маршрута двинулась в путь по направлению к реке Киа.
От реки и с равнин, где еще стояли длинные стебли засохшей и увядшей кукурузы, поднимался туман. Лошади тронули рывком и, натягивая вожжи, побежали по тропке, которая вела на большую дорогу. Карета, громоздкое сооружение, скрипела и раскачивалась на своих высоких колесах.
В это утро я была единственным пассажиром Джека Мак Алистера; ехали мы молча, погруженные в свои думы. Меня охватило какое-то смутное чувство тоски. Все утро напролет лил дождь, и когда мы приблизились к прибрежной горной гряде, лошадям трудно стало одолевать дорогу, их копыта то и дело скользили на мокрой каменистой земле. Мглистая изморозь, медленно спускавшаяся на землю, окутывала призрачным покровом окружавший дорогу большой лес. Но к полудню, когда мы подъезжали к окружеиному забором загону, туман уже рассеялся. Солнечные лучи заиграли ка мокрых деревьях, золотя зеленеющие макушки; с кончиков листьев, поблескивая на солнце, падали дождевые капли. Из глубины загона, откуда-то из-за конюшен, стая серых сорок полетела к засохшим эвкалиптам, оглашая воздух унылой трескотней.
—    Вам доводилось когда-нибудь видеть счастливого человека? — спросил Мак Алистер.
—    Нет,— ответила я.
—    Так сейчас увидите,—сказал он и кнутом показал куда-то на покрытые волокнистой корой молодые деревца, росшие за оградой на склоне холма.
Тим Рэйли стоял у ограды, держа на поводу подставу — пару свежих лошадей: молодого гнедого коня со спутанной гривой и кобылу каштановой масти. Две снятых перекладины ограды лежали на земле. Карета остановилась. Лошади, которых держал Ткм, били копытами и храпели, выпуская в холодный воздух теплый пар из ноздрей.
—    Здорово, Тим,— сказа ч Мак Алистер.
—    Здорово, Мак,— произнес в ответ Тим.
Тим посмотрел на меня. Это был крепкий на вид старик в покошенных рабочих молескиновых брюках, в грязной серой рубахе из бумажной ткани, из-под которой виднелась еще фланелевая фуфайка, пожелтевшая от времени. На ногах его были тяжелые, из грубой кожи сапоги. Мак Алистер представил меня Тиму. В зарослях никогда не забывают об этой церемонии.
Тиму Рэйли восемьдесят семь лет; он среднего’ роста, что называется, крепко скроен; правда, плечи его согнулись под бременем лет и походка стала стариковской. Ослабели мышцы, гибкость которых некогда придавала, должно быть, каждому его движению свой ритм. Но все же и поныне его быстрые жесты сохранили какое-то особое изящество. Лет в сорок или пятьдесят он, вероятно, оброс жирком, но теперь тело его было жилистым и сухим, кожа на лице сморщилась и напоминала смятую бумагу. На скулах широких щек все еще играл румянец; на лбу и под носом виднелись старые шрамы. Из-под шляпы ниспадали курчавящиеся седые волосы, лицо обросло вьющейся седой бородой, глаза — серо-голубые, с маленькими черными зрачками — насмешливо щурились. Вначале мне показалось, что у него совсем нет зубов, но когда он улыбнулся, на нижней челюсти обнаружились два желтых корешка. Улыбка его была приветлива, она сразу покоряла ваше сердце.
Я смотрел, как он помогает Джеку Мак Алистеру перепрягать лошадей. Живой и нервный, как и лошади, которых он привел, Тим, однако, в обращении с ними проявлял спокойствие и сноровку, присущие человеку, который всю свою жизнь провел на конном дворе. Побеждая опытом необузданный нрав животных, пуская в ход то ласку, то силу, он подводил лошадей к карете, из которой Мак Алистер уже выпряг своих и пустил пастись на луг.
Пока Мак запрягал, Тим рассказывал, каких мук он натерпелся от лошадей в это утро: кобыла разломала перекладины в конюшне и добралась до овса в сарае, но он застиг ее за трапезой, прогнал прочь, а сам принялся чинить перекладины, заколотил их гвоздями и скрепил железными обручами.
Привязав постромки, Мак Алистер взобрался на свое сиденье. Но ему захотелось поглядеть, какой ущерб причинила кобыла, и заодно поставить в сарай несколько мешков с кукурузой, которые мы прихватили для погонщиков свиней. Мы пролезли между перекладинами и пошли через загон к конюшне.
Избушка Тима, сделанная из широких полос древесной коры, была темной и непривлекательной на вид. Она стояла в тени нескольких акаций на этой же стороне холма, чуть повыше; окно и дверь были обращены в сторону поросших лесом гор, отливавших на расстоянии багровым и голубым. Омертвевшие деревья на вершине холма протягивали костлявые, побелевшие от непогоды и кое-где обгоревшие руки к небу и к раскинувшимся вокруг лесным массивам.
На колоде, лежавшей возле хижины, были расставлены горшки и сковородки, чайник, белая эмалированная миска, жестяные кружки, две тарелки. На веревке между двумя акациями сушились недавно выстиранные старые синие брюки Тима, рубашка, полотенце, несколько носков.
В немногих ярдах от хижины, в открытом очаге, обложенном камнями, трещал огонек. Кусок листового железа, положенный на камни, укрывал огонь от дождя.
—    Ты спросил бы, Тим, у дамы, не хочет ли она погреться у огня,— сказал Мак Алистер.
Старик бросил на меня вопросительный взгляд.
—    Здесь всегда был замок рода О’Рейли,— произнес он, делая рукой вежливый и в то же время презрительный жест; в глазах его сверкнули лукавые искорки.
Я подошла вместе с ним к очагу.
Впоследствии Мак Алистер рассказал мне, что Тим Рэйли появился на южном побережье еще совсем молодым. Никто не знал, кто он, откуда и зачем прибыл. Родственников у него, по-видимому, не было; во всяком случае, он о них умалчивал. Не было у него и своей земли. Он всегда слыл бедняком; говорили, впрочем, что когда-то у него водились денежки, но быстро уплыли из рук
В молодые годы он объезжал лошадей, ходил погонщиком, рыл канаты, работал на строительстве дорог и в лагерях лесорубов, обтесывал шпалы, перегонял стада свиней из Сиенны в Туфолд-бэй; в ту пору он в этих пустынных горах сильно пил. Да и что оставалось тогда делать молодому человеку, у которого кровь бежала по жилам так же быстро, как вода в реках после дождей! Повсюду: на севере и юге, на востоке и западе, во всех окрестных поселениях — Тим славился своими песнями; его называли «чудесным певцом» и на всех свадьбах, танцах и посиделках, во всей округе в пределах ста миль песен Тима ждали с величайшим нетерпением.
Тим уверял, что именно теперь, когда ему восемьдесят семь лет и вся его жизиь в уходе за лошадьми, которых он выводит к очередной почте, проезжающей дважды в неделю по пути в Киа из Сиенны и обратно, к нему, Тиму, привалило счастье. В промежутках между рейсами почты Тим собирает кору деревьев акации и иногда охотится на кенгуру.
—    Вам нравится здесь, мистер Рэйли? — спросила я, когда мы стояли у огня.
Он приподнял железный лист и бросил кучку щепок в горячую золу.
—    Никогда мне еще не жилось так хорошо,— ответил он, и в голосе его прозвучала искренность.
Подошедший к очагу Мак Алистер сказал:
—    Спой нам что-нибудь, Тим!
—    «Песенку Тома Мура»? — спросил Тим, и в глазах его снова засверкал огонек.— Голос у меня стал хриплый,— сказал он с огорчением.
Через минуту он выпрямился и рукой снова сделал жест, выражавший одновременно вежливость, снисходительность и горечь. Он запрокинул голову и запел без всякой робости, скорей даже с таким видом, словно собирался выкинуть какую-нибудь смешную штуку или напроказить. Песня была приятная по мелодии и полная нежности:
О милые сердцу, родные черты, Навеки запомнил вас я! Поверь, если завтра изменишься -ты, Любить буду так же тебя.
Если станешь ты старой совсем и седой И увянет твоя красота, Все ж останешься ты доя меня молодой, Как юная вечно мечта…
Когда спел, улыбка исчезала из его глаз. И если раньше у него был такой вид, словно он собирсзтся выкинуть коленце, то сейчас от этого не осталось и следа. Казалось, он весь был во власти воспоминаний и слова песни уносят его далеко. Голос его, несмотря на хриплость, о которой он говорил, громко отдавался в горах. Когда-то это был красивый голос, да и сейчас он оставался еще чистым и мягким, чем-то напоминавшим крики серых сорок.
Просто, естественно, словно думая вслух, пел Тим, и в голосе его звенела печаль:
Ты, как радостный, солнечный день, хороша. Дай скорей тебя к сердцу прижать. Но прекрасна ли в теле прекрасном душа. Только время позволит узнать.
Я видела старика в поношенных брюках, стоявшего среди черных акаций возле своей хижины, но чувствовала, что передо мной влюбленный, вновь повторяющий признание в любви:
В том, кто любит тебя, милый друг, никогда Это чувство уже не умрет. Ведь подсолнечник тянется к солнцу всегда, Прославляя закат и восход.
Я подумала, что, когда много-много лет назад он пел так свои песни, женщины, наверно, его очень любили. Своим голосом он навсегда покорял их, обладавших «милыми, родными сердцу чертами». Мак Алистер говорил мне потом, что в свое время несколько девушек в округе были влюблены в Тима, но он не обращал на них никакого внимания.
Одна из них, Люси Гарвей, вышедшая затем замуж за зажиточного фермера и имеющая уже десяток внучат, рассказывала, что Тим горячо любил одну женщину еще до того, как ушел в горы, и ни на кого другого не хотел и глядеть.
Мы стояли у огня, от нашей промокшей одежды поднимался пар. Тим запел снова.
—    Эта песня,— сказал он,— называется «Красный цветок».
Я раньше не слышала этой песни и забыла слова, запомнив
лишь, что «ее глаза были, как хрустальный ручей», а «рот словно красный цветок*. Но здесь, в этом месте, на расстоянии многих миль от какого-либо поселка, среди гор, высящихся багрово-голубой грядой, в окружении густых, непроходимых лесов, песня звучала едва ли не как исповедь. Старик пел ее с такой затаенной нежностью и грустью, словно пережитое заново воскресало в его памяти.
Неужели «она» из этой песни и была «красным цветком» его жизни?
—    Ты придешь на танцы, Тим? — спросил Мак Алистер, снова забираясь на козлы.
На днях ожидались танцы в поселке Киа, в десяти милях отсюда, по случаю проводов в армию одного паренька.
—    Не знаю, следует ли мне ходить туда, в мои-то годы,— сказал Тим.
—    Но ведь тебе там нравится? — настаивал Мак Алистер.
—    Да,— ответил Тим,— но пока назавтра утром доберешься домой, замерзнешь.
—    А когда ты возвращаешься?
—    Часа в три — четыре.
—    И всю дорогу пешком?
—    Иногда Гарвей подвозит меня до поворота.
—    А миссис Гарвей тоже бывает на танцах, не так ли?
—    Да.
Видно было, что старику стало не по себе, словно он чего-то застыдился. Он привык к тому, что его всегда поддразнивали, намекая на Люси Гарвей.
—    Как это мило, что ты столько лет хранишь верность своей любимой, Тим! — засмеялся Мак Алистер.— Немногие из нас способны на это.
Тим посмотрел на него, и в глазах его снова заискрилась улыбка.
—    И ты туда же, болтаешь невесть что.
Когда я уселась в карету, Мак Алистер спросил Тима:
—    А на танцах ты споешь им какую-нибудь песенку?
Старик кирнул.
Мак Алистер взмахнул кнутом.
—    Пойди на танцы, Тим,— сказал он.— Обязательно пойди. Тебе это полезно. Тебе там нравится, да л молодежь рада видеть тебя.
Прежде чем Тим успел ответить, карета покатилась вниз с холма — Мак Алистер с трудом сдерживал застоявшихся лошадей. Колесница наша переваливалась и кряхтела, и казалось, вот-вот она развалится на тысячу частей. Я помахала рукой Тиму. Он стоял посреди дороги и махал шляпой, пока мы не скрылись из виду.
Он продолжает жить в избушке из древесной коры, окруженной горами; по-прежнему ходит за лошадьми и выводит их к проезжающей «.почте». Иногда в его хижине заночует прохожий — бродяга-«свегги», погонщик или лесоруб, направляющийся в Сиенну или Киа. Время от времени Тим ходит на танцы в Киа — десять миль туда и десять обратно, но большую часть времени он охотится на кенгуру, собирает кору акаций или же, сидя у порога хижины, чинит одежду. Серые сороки, восседая на засохших деревьях, оглашают воздух своими первозданными напевами. Иногда они подлетают за крошками к дверям его хижины.
Негодные воришки — так обзывает он их; по его словам, ему приходится прятать всю еду в банках, чтобы уберечь от прожорливых птиц.
Мак Алистер отвозит за него в Киа кору для дубления, шкурку кенгуру и там продает их. Так, один за другим, проходят долгие, медленные дни.
Я думаю о том, что когда-нибудь Мак Алистер подъедет к ограде, за которой растут молодые деревца, и увидит, что Тима нет на дороге, где он обычно стоит, держа наготове лошадей. Мак Алистер покличет его, но услышит в ответ лишь эхо собственного голоса, возвращенное горами. Он обмотает вожжи вокруг тормоза, слезет с козел, приподнимет перекладину, снова размотает вожжи и подъедет к конюшне.
Но и там он увидит не Тима, а мирно пасущихся лошадей, которым нет дела до почты. Тима не окажется ни на конюшне, ни в хижине; где-нибудь в окрестностях Мак Алистер или какой-нибудь другой «почтовик» найдут тело славного старого Тима, в поношенных молескиновых брюках. А через день или два молодежь, для которой он пел на танцах, и старики, с которыми он танцевал, когда был молод, устроят похороны. Они соберу тся из близка и далека, приедут на телегах, двуколках с высокими скрипучими колесами, бричках, чтобы проводить Тима Рэйли на пороса ее травой кладбище, приютившееся среди дюн ка берегу реки.
Они немного посудачат о нем, о том, откуда он родом, кем он был и почему никогда не женился.
Может быть, Люси Гарвей что-нибудь расскажет им об этом, роняя слезы из голубых глаз. Но для остальных жителей этих горных селений Тим Рэйли навсегда остан ется стариком, любившим горы и содержавшим уже в восьмидесятилетнем возрасте конюшню с почтовыми лошадьми на дороге между Киа и Сиенной. Люди навсегда запомнят его веселый и добрый нрав и ирландские песни, которые он им пел.