ХОЗЯЙКА МЕДВЕЖЬЕЙ РЕЧКИ

Море волновалось, и только на пятый день пароход «Гоголь» стал на якорь близ Медвежьерецкого комбината. Кое-как высадили на берег пассажиров.
Светлана оседлала комбинатскую мохнатую лошаденку и повернула в тундру. Ехать ей предстояло километров двадцать. Снег почти сошел, и время для путешествия было самое неблагоприятное. Собачьи упряжки уже не ходили, а пешком рисковать не стоило. В тундре даже лошади, каких Светлана знала на материке, сдавали: после первых же километров они ложились на мох. А мохнатая лошадка, выносливая и флегматичная жительница тундры, потихоньку, чап да чап, могла дойти по мшистым кочкам и болотам до предгорий.
Когда Светлана уезжала с отчетом в Петропавловск, здесь все вокруг покрывал плотный искрящийся снег. Солнце только-только начинало припекать. А нынче привольно раскинулись под бледным небом ярко-зеленые, с рыжими подпалинами заросли кедрача-стланика. Кое-где он выгорел и тянул к солнцу короткопалые, скрюченные и жалкие ветви.
Лошадка неутомимо шагала по корявым стеблям ягоды шик-ши, по лаковым, жестким листочкам брусничника, похрапывая, обходила глубокие провалы, наполненные водой.
С увалов, откуда начиналась пойменная низина Медвежьей речки, из рощ раскорячистой каменной березы уже была видна маленькая, обложенная дерном избушка Светланы. Поодаль возвышался бугор с подслеповатым оконцем — землянка, в которой жил рабочий наблюдательного пункта.
Девушка улыбнулась и заторопила коня. Кто-то на комбинате сказал ей, что из этой глуши Петропавловск представляется по меньшей мере Парижем. Светлана уехала из «Парижа» без сожаления. Здесь, на Медвежьей, были ее дом, работа, ее жизнь… Здесь она была хозяйкой.
Хозяйкой ли?.. В Петропавловске Светлана узнала, что на пункт, которым она до сих пор руководила, назначен заведующий. Отныне Светлана будет только младшим научным сотрудником.
Перед отъездом девушка еще раз зашла в отделение Института рыбного хозяйства. В лаборатории воспроизводства рыбных запасов она встретилась со старой подругой Изольдой Лез-вицкой. Они не были особенно близки, но еще полгода назад вместе изучали возраст рыбы по чешуе. Впрочем, Изольда и сейчас, как она выражалась, «сидела на чешуе». А Светлане чешуя надоела. Тянуло к живому делу. Она ушла на тундровую речку Медвежью, где наскоро был сколочен наблюдательный пункт в виде довольно-таки хилой и невзрачной избушки.
Слушая подругу, Изольда курила, блаженно затягиваясь дымом тонкой папироски. Длинными, сухими пальцами она сгибала и разгибала цветастую обложку журнала.
— Так, так… Выходит, ты разминулась с новым завом? Жаль! Он уже три дня, как уехал на Медвежью. — Ее зеленые прищуренные глаза казались мудрыми и всезнающими, как у змия-искусителя. Медленно и торжественно она продолжала: — Я читаю в твоем лице, что никуда тебе от этого зава не уйти. В лице твоем обреченность. Ну что ж! Он видный парень. Есть в нем что-то этакое… знаешь! И к тому же он не развращен высоким интеллектом. Малый без претензий.
Дальше Изольда сообщила, что новый зав до службы в армии работал в системе Института рыбного хозяйства, его знают как хорошего практика, но теоретически он слабоват. Недавно демобилизовался.
Светлана пожала плечами. Что ж!.. Трудновато, конечно, работать за двоих. Но, как видно, придется!
На пункте, кроме нее, жил старик-рабочий со вдовой дочерью Настей и внучкой. В институте Светлану называли ласково: «хозяйка Медвежьей речки». Это ей льстило. Да да! Девушка в далекой тундре, среди хищных зверей и разных опасностей выполняла свои, пусть не такие уж героические, ко важные обязанности. В этом было нечто романтическое.
Ей говорили комплименты, и ей завидовали.
Но, разумеется, никто не видел ее елев в долгие зимние вечера, когда многодневная пурга заносила избушку снегом по самую крышу; никто не знал о ее неудачах и бедах. А «ло-сосячьи» отчеты, как их в шутку называли в институте, она присылала своевременно.
Теперь приехал заведующий. С ним придется делить все: и радости и несчастья. С ним придется делить какую-никакую славу, романтику и, очевидно, сердитые внушения институтского начальства тоже.
Да и что за слава, если их будет на пункте уже двое, тем более, один мужчина!
Нет, самочувствие у Светланы было неважное.
Спешившись, она мельком посмотрела на высокого смуглого парня, починявшего в избушке двери.
«Ага! Занялся хозяйством! — отметила девушка. — Хочет показать свою практичность. Что ж… Двери-то в самом деле висят на одной петле».
Заведующий прислонил к ступенькам топор и пошел ей навстречу. Светлана сухо поджала губы.
—    Здравствуйте! — весело сказал заведующий. — А я уже заждался вас. Вы ведь Павлищева?
Глаза у него были узковаты, нос тонкий и тонкие, подвижные губы. Смешно топорщились рыжеватые усики.
—    Здравствуйте, — ответила она без энтузиазма и пожала заведующему руку. — Да, я Павлищева. А вы Потапенко? Ну вот, будем работать… Будем работать.
Девушка пошла к избушке. Потапенко шагал за ней. И Светлана с особенной остротой поняла, что не только работать, но и жить-то придется им вместе: больше ведь негде…
Светлана повесила на гвоздь заячий треух, швырнула на кровать куртку и вышла в сени. В приоткрытую дверь видела, как устало потирает Потапенко высокий лоб.
Она разыскала в сенях графин с голубичной, на спирту, настойкой, сполоснула стаканы.
—    Выпьете?
—    Выпью.— У Потапенко живо блеснули и потеплели глаза. — За хорошее знакомство как не выпить?
Они выпили и закусили вяленой чазычей.
Встав из-за стола, Светлана оглянулась, покусала губы.
—    Спать вы будете… наверное, на полу?
—    У меня есть раскладушка. Притащил с собой, — сообщил Потапенко хмуро.
—    Вот и ладно, — облегченно вздохнула Светлана. — А то на полу холодновато. Дует!
Она сразу уловила, как погрубел голос этого парня: должно быть, разговор о «бытоустройстве» она завела не вовремя, некстати.
—    Подержите вот здесь, — сказала она сердито, — сейчас прибьем простынку! Ага, вот так, спасибо… Дайте молоток!
Простынка разделила тесную избушку, загроможденную книгами, приборами, провизией и посудой, на две крохотные кельи.
Когда стемнело, Потапенко внес металлическую раскладушку, обтянутую зеленой парусиной, бросил на нее матрац, взбил подушку.
—    Меня зовут Андреем, — подумав, сказал он в сторону простынки.
—    Вот и отлично. — Девушка на кровати зевнула. — А меня Светланой. Спокойной ночи!
Утром заведующий пунктом и младший научный сотрудник пошли вверх по реке. («В обход владений», — сказала Светлана). Солнце пригревало совсем по-майски, и только ветер хлестал с моря, жгучий, холодный. Широченная пойма реки, окаймленная увалами, поросшая березняком и кедрачом, украшенная ослепительными снежными террасами, упиралась вдали в резко очерченные, синеватые, как рафинад, камчатские горы. Они казались такими близкими и плоскими, что походили на театральные декорации. Где-то там с замшелых и неприступных скал двумя потоками срывалась вниз вода, образуя Медвежью речку. Размывая пористый грунт тундры и вбирая в себя ее хрустальные ключи и черные болотные воды, Медвежья с каждым километром набиралась сил, злости, неслась стремительно и дико.
Невдалеке от пункта, на берегу одной из многочисленных «иконок» — притоков Медвежьей, — были привязаны ездовые собаки. Они встретили людей визгливым и оглушительным лаем. Как и везде на Камчатке, собаки были разнокалиберны, разношерстны и разноголосы.
Около каждой из собак, вдоль всей общей цепи, возвышалось нечто похожее на выбитую дождем паклю, перемешанную с рыбьими костями. Когда-то, видимо, это была рыба.
—    Что-то они не лакомятся, а? — пытливо взглянул на Светлану Потапенко.
—    Не голодны, надо думать, — отвернулась Светлана и с наигранным безразличием притопнула носком резинового сапога.
—    Д-да, не голодны! — покачал головою Андрей. — Собаки тощи и злы, как одичавшие кошки. Вы заготавливали юколу?
—    Ну, я! А какое это имеет значение?
—    Вы не обижайтесь, Светлана, вам можно простить. Сколько вы в тундре — полгода, год?..
Светлана хмурилась и не отвечала. Помолчал и Потапенко.
—    Просто вы не сумели выбрать грунта для кислых ям. Выкопали, где вздумалось, и к весне вместо юколы у вас получилась тухлая каша. Всем этим штукам сразу не научишься.
—    Я действительно не знала, где копать ямы для юколы, — прошептала девушка, и голос у нее задрожал. — Мне тут еще многое незнакомо. А наш рабочий, он сезонник, с запада, тоже мало в чем разбирается, хотя и старик.
«Кажется, он не так прост, как я думала, — размышляла Светлана, шагая по узкой тропинке между купинами мха. — А что, если бы он узнал, как я потравила зимой собак?..»
Светлану даже в жар бросило от этого воспоминания. Собираясь съездить на комбинат, она перед дорогой накормила нескольких собак соленой рыбой. В дороге собаки пали. Светлана еле добралась до пункта. Только недавно она рассказала местным рыбакам о своей беде, и они посмеялись над ее неопытностью.
Многое надо в тундре знать и многое предвидеть. В этом лишний раз убедилась Светлана, когда Потапенко, пройдя с километр вверх по «иконке», вдруг спрыгнул на лед и тревожно всмотрелся в пологие берега.
—    Уровень воды низкий. Боюсь, что «иконка» промерзла до дна, — задумчиво сказал он.
—    Н-ну, я не думаю, — растерянно ответила девушка. Ей и в голову не приходило обращать внимание на уровень воды и делать отсюда какие-то выводы.
—    А я думаю! — резковато бросил Андрей. — Вы посмотрите: Медвежья-то в общем прошла, но у пункта еще стоит. Знаг чит, здесь, в низовьях, лед особенно толстый и крепкий.
—    Но если Медвежья промерзла, так ведь промерзли и гнезда! Ведь большая часть стада горбуши нерестовала в низовьях реки!
Андрей усмехнулся и похлопал прутиком по голенищу.
— Река не промерзла, не волнуйтесь. А «иконки» — пожалуй. Пострадали, надо полагать, и гнезда. Мы это проверим вскрытием, когда не будет льда.
Девушка потупилась и на обратном пути не произнесла ни слова. С одной стороны, она как собственную потерю переживала предполагаемую гибель гнезд в «иконках», а с другой — досадовала на себя за то, что не могла предположить этого сама. Конечно, Потапенко теперь пошлет в институт донесение, сообщит свое мнение и так далее. А что ж она, научный сотрудник пункта?.. При сем присутствовала, и только?
Лед прошел, и наступили ночи интенсивного ската мальков в море. В ночные часы их не так преследовали и поедали хищники. О, тут Светлана кое-что могла бы рассказать! В конечном счете ее в институте не учили, чем кормить собак, и ее неведение вполне извинительно. Но зато она могла часами говорить хотя бы о мальках чавычи, которые, едва всосется у них желточный пузырь, отправляются в далекое и опасное путешествие, проплывая хвостом вперед двадцать километров в сутки. И только месяцев через пять они появляются у реки Сакраменто.
А, впрочем, может, обо всем этом осведомлен и Андрей, откуда Светлане знать?
В ночь первого облова Потапенко нерешительно предложил девушке:
—    Мне когда-то приходилось делать обловы, еще до службы в армии. Я думаю, вам не стоит утруждать себя, спите спокойно. Я сам наловлю вам мальков.
—    Нет! — резко, с придыханием вымолвила Светлана,— Мне стоит утруждать себя, это мой хлеб. Кроме того, вы перепутаете банки с формалином!
—    Ну, как знаете. Поплывем вместе. Пойду приготовлю лодку.
Исабунку, японскую плоскодонную лодку с тупо обрубленной кормой, бешено сносила вода. Андрей греб злыми, короткими рывками. Наконец на самой быстрине лодку нанесло на трос, протянутый поперек реки.
—    Хватайтесь! — крикнул Андрей.
Светлана сама знала, что ей делать. Она захлестнула вокруг троса причальную веревку — исабунка остановилась. Лодку знобило и трясло. Рядом Андрей привязал к тросу металлическую сетку-ловушку и бросил ее в воду.
Было еще не очень темно. Отсвет тускло пламенеющего заката упал на реку, окрасив ее багрянцем. Она текла настолько неудержимо, что казалось, постепенно втягивает в свой водоворот купы ветел, красноватый прибрежный тальник, избушку, обложенную дерном.
В ловушке оказалось несколько мальков. Светлана торопливо рассовала их по банкам с формалином. Андрей меланхолически жужжал фонариком, присвечивая ей, «и пыхал папироской. Время от времени красноватый огонек вырывал из темноты рыжеватые взъерошенные усики и губы, безжалостно мнущие бумажный мундштук.
Может, Андрей хотел что-то сказать ей? О чем-то спросить? Просто поговорить?
Как бы то ни было, Светлана относилась неприязненно и к этим его рыжим колючкам над губой, и к сердито терзающему папироску рту, и к самому присутствию заведующего. Разумеется, им не о чем говорить и не о чем друг друга спрашивать.
Внезапно что-то случилось. Исабунка медленно заскользила по течению, и Светлана еще не поняла, что лодка сорвалась с привязи. Но ловушка, привязанная крепче, зацепилась за днище исабунки и удерживала ее.
—    Ложитесь!
Девушка не понимала, почему ей надо ложиться, и хотела ответить Андрею что-то дерзкое. Подумаешь, командует! Будто она первый день на Медвежьей!..
Но в эту минуту над ее головой пролетела, будто выпущенная из пращи, тяжелая ловушка, и лодку понесло вниз.
Андрей молча выгребал к берегу.
Да, если бы сорвавшаяся ловушка пролетела ниже, кому-нибудь не сдобровать!.. А уж лодка перевернулась бы наверняка,
Чего он молчит? Ну, поругал бы за то, что слабо привязала лодку! Ведь ее же вина!
Исабунка ткнулась носом в гальку.
—    Сходите, — сказал Андрей. — Сходите, я вам посвечу. Где гут мой фонарик?..
—    Но ведь облов не кончен!
—    Не волнуйтесь. Я управлюсь сам.
Светлана возмутилась.
—    Как вы смеете? Это моя непосредственная обязанность.
—    Очень хорошо! Но я отвечаю за вашу жизнь. А вы не так уж послушны. В этой речке перевернуться вдвоем — значит одному утонуть.
Светлана презрительно вздернула плечико.
—    Я недурно плаваю, товарищ заведующий.
—    Вот в этом как раз я не уверен! Спокойной ночи.
И тотчас ни исабунки, ни Андрея не стало видно.
Девушка пошла в гору, к избушке.
Что ж! Пусть померзнет там один. Невелика радость сидеть в лодке с каким-то бирюком и молчать, молчать!..
Около землянки старика, в которой чуть теплился огонек
свечи, тетка Настя истошно кричала на тонконогую, Щуплень-кую девочку:
—    Положь тряпку, а то всею испорю!!
—    Зачем вы на нее кричите?—укоризненно сказала Светлана.
—    Ох, Светлана Петровна! Сил моих нет! Чистая, вы подумайте, проказа растет, не приведи господь!—запричитала вдова.
Девушка покачала головой и прошла мимо. На душе было скверно. Будто ее, как непутевую девчонку, тоже вот сейчас взяли да выпороли…
Утром она проснулась и увидела на столе батарею баночек. В каждой лежали мальки лососей.
Ну и отлично!
Она пошла к Медвежьей, умылась, зачерпнула из родника ведро студеной воды, разожгла печку-
Андрей тоже встал, будто не было бессонной ночи, и мурлыкал песенку.
Светлане стыдно было за ночное бездействие, за свой безмятежный сон. Смутная грусть заполнила душу. Не признаваясь себе в этом да и не докапываясь до причин нежданной грусти, она старалась держаться бодро. Отодвинула простынку и удивленно взметнула стрельчатые красивые бровки.
—    О-о!.. У вас прорезался тенор?
—    Нет,— смутился Андрей,— йе тенор. Видно, я простудился, вот и стал голос сиплый, вибрирующий…
—    А-а!.. Только-то?—усмехнулась девушка.— Ну, это не беда. Я вам разыщу одно снадобье от кашля или от простуды.
Она порылась в аптечке и вынесла красную коробочку с кальцексом.
—    Нате. Обязательно поправитесь! Знаете, ваш баритон как-то солидней да и для слуха приятней…
Она лукаво покосилась на заведующего и вышла.
Вечерами Андрей раскрывал толстенный том Крашенинникова «Описание земли Камчатки» и углублялся в чтение. Изредка Светлана с ним заговаривала — по делу и без дела. Иногда он говорил что-то вслух, не то обращаясь к ней, не то отвечая на свои же мысли.
Однажды Андрей сказал:
—    Петропавловский губернатор заказывал семгу к столу только из Медвежьей речки.
—    Это вы у Крашенинникова вычитали?—наивно спросила Светлана.
—    Ну, нет! — усмехнулся он.— Это более современные сведения.
—    А почему именно из Медвежьей?
—    Почему?.. Да потому, что семга сохранилась на Камчатке только в нескольких реках, и особенно она хороша именно в Медвежьей.
Выбрав как-то время, когда Андрей ушел с рабочим кормить собак, девушка тоже заглянула в «Описание земли Камчатки». Разумеется, такую книгу следовало изучить толково и обстоятельно. Светлана это понимала, но до сих пор как-то не собралась.
Одна из страниц была заложена клочком ватманской бумаги. И — боже мой! — на ватмане Светлана увидела карандашный набросок девичьей головки, до странности напоминавшей ее собственную. Вот только нос… Носом, длинным и острым, как у Буратино, Светланина голова прободала огромное сердце в виде червонного туза, на котором было начертано: «Сгорел ты, Андрей, как швед под Полтавой».
Не составляло большого труда расшифровать этот ребус. Что-то в душе девушки дрогнуло и замерло, но тут же она вспылила. Какое, собственно, имеет он право рисовать глупые свои аллегории?
Красная от досады и возбуждения и еще какого-то непонятного ей самой чувства, Светлана приписала под «сердцем» красным карандашом, так, будто резолюцию наложила: «Этот номер у вас не пройдет, дорогой товарищ!»
И сердито захлопнула книгу.
«А что, собственно, произошло?» — рассудила она позже, поглядывая в настенное зеркальце.
Из зеркальца на девушку смотрело смущенное лицо с этаким греческим —не греческим, но уж и не с длинным, как у Буратино, носом… И глаза на том лице были хорошие, немножко растерянные и тревожные.
Нехотя она раскрыла злополучную книгу и нехотя, но тщательно стерла резинкой свою «резолюцию».
И вое же операция эта не прошла для Андрея незамеченной. Он повертел в руках клочок ватмана и, нащупывая, как слепой, спинку стула, испуганно спросил:
—    Видели?
—    Да.
—    Ну и?..
—    Ничего. Похоже. У вас талант!
Тяжело и неуклюже ступая, он подошел к ней вплотную и взял за плечи. Взял так крепко, что Светлане стало трудно дышать.
—    Вы можете говорить серьезно, Светлана? Я же не мальчик!
На телогрейке у него не хватало пуговицы. «Мог бы пришить. Не такая уж важность — пуговица!» — отметила про себя девушка. Глаз она не поднимала и лица парня не видела. Не хотела видеть.
Нетерпеливо двинув плечами, высвободившись из его рук, Светлана ушла за простынку.
— Знаете, что я вам скажу, Андрей,— угрюмо проговорила она оттуда.— Вы сбрейте усы. Они вам не идут. Рыжие какие-то и… и торчат!
У Андрея подергался уголок рта и глаза потемнели. Но он промолчал.
Вот так и продолжали они по вечерам заниматься каждый своим делом. Будто ничего не произошло. Будто все оставалось по-старому.
Светлана отвечала на письма, читала что придется или же писала отчеты, подклеивая к ним сгущенным молоком диаграммы и схемы. Она нет-нет да и посматривала на Андрея — в последнее время он увлекся тонкой технической работой: пристраивал к двадцатилинейной лампе термоэлектрогенератор. В недалеком будущем Андрей обещал любые радиопередачи: из Москвы, Пекина, Пхеньяна или Хабаровска! Занимая половину стола, красовался недавно купленный им на комбинате приемник «Родина».
Светлана опасалась за двадцатилинейное стекло: другого-то ведь не достанешь! В радиопередачи от самой обыкновенной лампы, хоть и черев посредство термоэлектрогенератора, она не очень-то верила.
Но музыка загремела. Музыка требовала керосина. Его доставали, где только могли; сами, разумеется, сидели при свечах. Ночи наполнились шорохом, треском и всевозможными р звуковыми феериями.
Светлана подолгу ворочалась на постели. Она тревожно вос-| принимала присутствие Андрея в такой маленькой и тесной для двоих избушке, сработанной из бочковой клепки. Да, да! Избушка была сооружена из дощечек. Ее обложили толстым слоем земли, неугомонные крысы прорыли в земле и клепке ходы, стенки оказались пустотелыми, сквозь них продувало. Слышались писк и возня крыс. Нет, в избушке было неуютно и, главное, страшно тесно для двоих.
Иногда ей казалось, что эта теснота, эта близость не могут не толкнуть Андрея к ней… и однажды ночью он придет… И она, разумеется, ударит его, оттолкнет, скажет самые жестокие слова, на какие только способна…
Но Андрей не приходил! В конце концов это даже раздра-
жало Светлану («Как будто он не мужчина!»), хотя она и сознавала, что крепко его обидела.
Нет, она была вздорной девчонкой и вряд ли сама толком смогла бы объяснить, чего ждала и чего хотела…
Днем у нее бывало больше свободного времени (обловы проходили ночью), и Светлана бродила по тундре. Честно говоря, ей не хотелось оставаться наедине с Андреем.
А тундра лежала еще скучйая, однообразная, но вот-вот она должна была вызвать к жизни, к цветению такие силы, такую красоту… А пока только, может, Светлане она открывала свои незаметные, тихие прелести: девушка умела Их видеть и восхищаться ими. Она ложилась на снеговые тающие обрывы и заглядывалась в чистые затоки Медвежьей, на беловатом1 дне которых отражались робкие, трепетные тени листочка, упавшего на воду, легкой ряби, беспокойных утиных крыл… Она переходила журчащие ручьи, наполненные розовато-коричневой, игристой, как вино, водой, перепрыгивала через омуты, любовалась на отмелях пестрой россыпью камешков, среди которых попадались кусочки пемзы из вулканов, янтари и агаты…
Она падала на колючие ветви кедрача, и нежилась на солнце, и пела песенки без начала, конца и смысла…
Была Светлана в весеннем угаре, и все вокруг казалось ей солнечным и голубоватым, даже когда небо заволакивало тучами и с многочисленных болотец тянулись зыбкие космы тумана.
Невзначай она заглянула в заброшенную землянку. Ее построили в верховьях «иконки» рыбаки, промышлявшие зимой навагу. После, их ухода — это Светлана превосходно помнила—■ в землянке царил хаос. В беспорядке были разбросаны дрова, на столе валялись куски заплесневелого хлеба, а в углу навалом лежали пустые консервные банки. Тоскливо выгибая спину, по дребезжавшим банкам вышагивал рыжий кот Мурашка, оставленный крысам на растерзание.
Светлана землянки не узнала. Чьи-то заботливые руки сложили дрова в углу, где раньше громоздились банки. К алюминиевым поломанным ложкам были привязаны суровыми нитками деревянные, чисто оструганные черенки. Здесь же, на столе, в тарелке горочкой возвышалась соль, лежали спички.
И хотя прибрать в землянке могли прохожие охотники, Светлана почему-то подумала, что здесь побывал Андрей. Ну да! По-прежнему в землянке вышагивал кот Мурашка и, время от времени подходя, к обглоданному гольцу, сыто над ним мурлыкал. Гольца мог принести только Андрей.
Светлана вышла, наломала на берегу ивовых прутьев и,возвратившись, принялась подметать углы, хотя вряд ли в этом была необходимость.
Хозяйка! Ну какая же она хозяйка? Что она сделала на пункте заметного, достойного похвалы? Отчитывалась перед Институтом, что Медвежья речка на месте и она при ней, при .речке, в целости и сохранности? Вот так достижение!
В пылу самобичевания Светлана наговаривала на себя. Свои обязанности, может, только по неопытности, она выполняла не настолько хорошо, как это бы следовало. Но пощады себе девушка не давала. Почему же Андрей все может и еку до всего есть дело, даже никудышную землянку он не забыл?.. А она?
Но вот на пункте началось строительство. О, это была героическая эпопея! Предстояло перегородить сумасшедшее течение Медвежьей решетчатыми щитами, укрепить их на дне мешками с гравием, а сверху — специальными «козлами». В щитах оставлялось «окно» для подсчета: через него должна была пройти на нерест рыба.
Андрей со стариком-рабочим копошился по грудь в холод-.ной воде, и случалось, что Светлана тоже прыгала с исабунки — помочь им закрепить щит… Ей приятно было сознавать, что теперь Андрей не прогонит ее на берег, как когда-то ночью: просто он не управится без нее!
А потом в реку пошел лосось. Нетерпеливая сима, отливая красно-черными боками, сбивалась, норовила пройти в щели между щитами. Иной раз, потрепыхав икряным телом, поелозив, содрав с боков праздничную раскраску, она все-таки проскальзывала сквозь заграждение. Проходила чавыча и красная рыба нерка, вся алая, как кумач.
Светлана вела неустанное наблюдение за «окном», торопливо подсчитывала среднюю численность косяков, присматривалась к уверткам рыбы и почти не уходила с реки.
Как-то, уже в июле, к ней на заграждение по «козлам», торчавшим из воды, пробрался Андрей.
Через «окно» густо плыла горбуша. Мелькали настолько уродливые рыбы, что на них неприятно было смотреть. В хищно изогнутом рыле торчали крючковатые длинные зубы, а на • спине возвышался безобразный горб.
—    Самцы горбуши в брачном наряде. Вот страшилища, да? — прошептала Светлана, глядя в «окно».
— Вид противный! — согласился Андрей.— На Камчатке таких рыб называют «лошалыми». Любопытно все-таки, что за причина такого резкого изменения и тела и окраски? Видите, она вся коричнево-серая, тусклая. Подумать только, что рыба может так измениться за каких-то двадцать дней!
—    Как вам сказать,— равнодушно промолвила девушка, в
душе радуясь возможности что-то наконец объяснить Андрею, блеснуть своими познаниями.— Чернавин, например, считает, что брачный наряд у лососей — явление атавизма…
—    А что такое атавизм?
—    Ну… атавизм… это проявление у организмов признаков, свойственных далеким предкам. Нечто вроде биологического, что ли, пережитка, понимаете?
Андрей кивнул.
—    Ну, полагают еще, что элементы брачного наряда служат у самцов орудием устрашения соперников. А Баррет-Гамиль-тон,— все более воодушевлялась Светлана,— рассматривает временное уродство лососей как явление патологическое… Это… мм… как бы вам объяснить…
—    Я знаю,— кротко уронил Андрей.
Девушка на секунду приоткрыла рот и затем густо, безудержно, до корней волос покраснела. Она долго не отводила взгляда от «окна» и, наконец справившись с собой, спокойно договорила:
—    Что касается меня, то я, пожалуй, согласна с Баррет-Гамильтоном…
У девушки заболела голова: может быть, она засмотрелась на медленное, томительное кружение воды.
—    Я что-то устала, Андрей,— проговорила она виновато.— Вы посидите за меня часок, а?., Я скоро приду.
На «козлах» не так-то просто было разминуться. Оступившись, девушка инстинктивно приникла к широкой груди Андрея. От его телогрейки пахло рыбой и конским потом. И опять недоставало на ней пуговицы.
«Я ему пришью эту пуговицу, будь она неладна!» — рассердилась Светлана то ли на самое себя, то ли на Андрея и ступила на шаткую крестовину соседних «козел».
В избушке девушка с чувством смутной радости увидела на своем столике флакон не ахти каких духов, привезенных Андреем, вероятно, только что (он был на комбинате). Но назывались они знаменательно: «Светлана».
Прошло всего несколько месяцев, и этот парень занял слишком большое место в ее жизни. Она знавала многих юношей в институте, со многими была на «ты», с кем-то даже нечаянно поцеловалась… и осталась ко всем равнодушной. А, наверное, среди них были умные, толковые парни. Может, она не сумела никого выбрать потому, что выбор оказался слишком велик? Но когда перед тобой всегда — и утром, и днем, и вечером— один человек… Когда перед тобой постоянно его глаза, его руки, вся его жизнь, куда от этого уйти? Куда уйти, если,
на беду или на счастье, и руки не такие уж плохие и не такие уж бесцветные глаза?..
Наверно, дай себе Светлана волю, она сказала бы больше. Но девушка не давала себе воли.
Неужели права Изольда? Светлана улыбнулась, вспомнив ее слова: «Я читаю в твоем лице, что никуда тебе от этого зава не уйти».
Ну и что же?
Изольда, кстати, прислала телеграмму, что намерена приехать на пункт.
«Пусть проветрит мозги,— вздохнула Светлана.— Пусть займется наблюдениями над рунным ходом кеты».
В душе она далеко не обрадовалась возможности свидеться с Лезвицкой и не верила, что та в самом деле займется наблюдениями. Нет, в тундру пришло лето, созревали ягоды. Только и всего.
Да, тундра расцвела, превратилась в сплошцрй ковер лило-во-голубых ирисов, желтых лилий, герани… На взгорках, у березовых рощ, кипела и опадала фиолетово-розовой пеной жимолость. Горы в дугообразной выемке поймы стали как будто ближе, рельефней.
Бурно разросся шеломайник — древовидное травянистое растение. Он тянулся вверх не по дням, а по часам, достигая трех с лишним метров. Светлана как-то прислонила к стебельку ше-ломайника мерку. За сутки он вымахал на семнадцать сантиметров.
В зарослях шеломайника опасно стало ходить. Там, как в джунглях, бродили медведи. Косолапые, правда, появились в пойме еще в июне, когда растаял последний снег. Они сошли с гор тощие и бродили по берегам реки, разгребая песок в поисках «сненки» — отнерестовавшей и погибшей осенью рыбы.
Светлана фотографировала их следы и рассылала снимки «для устрашения» всем знакомым.
На пункте стало оживленнее. Мимо по утрам проходили женщины с комбината — в тундру за ягодами.
—    Куда вы? — говорила им Светлана.— Там же полчища медведей!
—    О, Светлана Петровна,— смеялись женщины,— мы идем, ведрами гремим!
Конечно, косолапые, по слухам, были порядочные трусы, но когда Светлана столкнулась с медведем лоб в лоб, она похолодела.
‘ Это случилось на берегу речки.
Потихоньку отступая на бугорок, она смотрела в глаза медведя просительно и жалко.
Может, так бы и расстались они полюбовно, да, на беду, в ноги Светлане шаловливо бросился медвежонок, которого она раньше не заметила. Медведь оказался медведицей с детенышем. Глухо урча и мотая головой, она пошла к Светлане. Девушка в ужасе повернулась и уже готова была закричать тем диким, истерическим криком, каким женщины обычно встречают появление пауков, мышей и тигров, но медвежонок виновато повернул к матери.
Светлана бежала, не чуя под собой ног. Наконец она робко оглянулась и, не увидев сзади медведицы, пошла спокойнее.
По странной женской логике она во всем происшедшем и особенно в том, что могло произойти, винила Андрея.
«Сидит себе там!—думала она смятенно и горько.— Сидит и в свой рыжий ус не дует. А ведь мог же он быть поблизости! Когда не надо, он всегда бывает поблизости».
В избушку Светлана зашла, еще ощущая дрожь в коленках. Устало поправила перед зеркалом спутанные пряди волос, смахнула рукавом со лба обильный пот…
Да, Андрей сидел в своей «келье» и чистил ружье.
«Нашел время!»—усмехнулась Светлана и, присев на табурет, глядя куда-то поверх головы Андрея, очень тихо и будто бы даже безразлично спросила:
—    Вы меня любите… хоть немножко?
Андрей с минуту оторопело смотрел ей в лицо и в раздумье подпер щеки руками.
—    Не пойму я вас, Светлана. Был ведь уже разговор об этом! Помните?.. Вы посоветовали мне тогда сбрить усы.— Покосившись на окно, он тоскливо добавил: — Зачем вы так шутите?
Светлана тоже покосилась на окно.
—    А я вас… а я вас люблю,— сказала она покорно.— Уж, вот, как вы себе хотите.
Слова, сказанные Светланой, настолько не вязались со всем его представлением о ней, как о девушке своенравной и неприступной, настолько буднично, неприметно они были произнесены, что парень совершенно растерялся. Он не знал, как себя вести.
Тогда Светлана некстати, сбивчиво и волнуясь, рассказала Андрею о встрече с медведицей.
Андрей выслушал рассказ, взял ружье и ушел в тундру. Вернулся он поздно, повесил ружье на гвоздь. Угрюмо, потирая руки, сообщил:
—    Я ее убил, медведицу…
—    И зря вы ее убили.
—    Ну, убил — и точка!
—    Зря… У нее медвежонок.
—    Ничего… Не пропадет медвежонок.
На этом разговор оборвался.
Андрей стал немногословным, молчаливым, хотя и прежде он не отличался говорливостью.
Через несколько дней он приволок из тундры выделанную шкуру медведицы и постлал ее около Светланиной кровати. Коричневая, с желтоватым подшерстком шкура эта раскинула лапы преданно и смиренно.
Светлана прошлась босыми ногами по мягкому, теплому меху, со скукой посмотрела на дощатые побеленные стены, на низкий потолок… Вот скоро начнется строительство нового до-ма-лаборатории. Будет даже своя электростанция.’
Светлана с внезапно возникшим чувством облегчения и внутренней свободы сдернула с гвоздей простынку. В избушке стало просторно и светло.
На берегу Медвежьей Андрей напомнил:
—    Сегодня приходит пароход. Лезвицкая…
—    Ах, да!—отозвалась, помрачнев, Светлана.— Что ж… Я поаду, встречу ее.
Сейчас, как никогда, Лезвицкая была посторонним и чужим на пункте человеком.
Светлана разыскала Изольду на комбинате, бледную и немощную после морской болезни. Зеленые глаза ее потухли, потускнели. Изольда еле взобралась на лошадь и сидела на ней неуклюже, мешковато.
—    Ну как? — полюбопытствовала Светлана.— У вас все чешуя?
—    Все чешуя. А ты?.. Надеюсь, ты еще не живешь с этим… как его?..
—’ Нет, почему же…
Изольда покачнулась в седле и торопливо потерла висок.
—    Так и живешь? — переспросила она недоверчиво.
—    Так и живу.
Светлана не жила с Андреем в том смысле, как это понимала Лезвицкая. Но гостье она отвечала сердито, упрямо и определенно.
—    Впрочем,— приосанилась Лезвицкая,— я тебе тогда еще говорила. Хотя я не думала…
—    Да, ты говорила.
В тундре, на свежем воздухе, Лезвицкая немножко отошла и настроилась на философский лад. Можно было ожидать словоизлияний. Но она только глубокомысленно отметила:
—    Вот и нет отныне хозяйки Медвежьей речки. Отступилась ты от всего. Сдала свои рубежи.
Что она понимала, Изольда? Только сейчас Светлана по-настоящему почувствовала себя хозяйкой этой речки. Только сейчас достигла каких-то рубежей. У нее окрепли руки, грубее стал голос и продуманнее слова.
Светлана ничего не ответила. Она ехала в раздумье, заплетая в косички мохнатую гриву лошади…